В интервью мы постараемся заглянуть за кулисы его творческого мира, понять, что движет этим выдающимся мастером и какой свет он стремится нести зрителям.
Геннадий Викторович, вы сыграли свою первую роль ещё в детстве. Помните ли вы тот момент, когда поняли, что хотите быть именно режиссёром, а не актёром? Что повлияло на этот выбор?
Ох, это было так давно, что кажется, всё случилось само по себе, как будто так и должно было быть. Я помню, как ещё в детстве, играя на сцене, мне казалось, что я вижу не только свою роль, но и все остальные. Я видел, как взаимодействуют актеры, как движется общая картина, как можно было бы что-то изменить, чтобы это стало ещё выразительнее. Это было не просто желание играть, а стремление к созданию целого мира, к управлению этим миром. Возможно, это и был тот самый первый звоночек, который подсознательно вёл меня к режиссуре. Это ощущение, что ты можешь не просто быть частью истории, а формировать её, придавать ей форму и смысл, оказалось для меня гораздо более важным.
Вы окончили режиссёрский факультет Московского института культуры в 1991 году — в очень непростое для страны время. Как эпоха повлияла на ваше становление как режиссёра?
Эпоха, безусловно, была непростая. Но, знаете, мне кажется, что лёгких времён вообще не бывает. Каждая эпоха ставит свои вызовы, и в этом её прелесть. Советское время, когда я начинал, было очень устойчивым, системным. Структура образования подразумевала, что если ты что-то заканчиваешь, то дальше тебя распределяют, твой путь более-менее предопределён. А когда эта система сломалась, когда рухнули привычные ориентиры, ты вынужден был всё заново строить, прокладывать свой собственный путь. И в этом смысле 90-е были действительно непростыми, но и невероятно поучительными. Я некоторое время работал ассистентом, года два-три, у Романа Виктюка. Это была для меня ещё одна, очень важная школа. Мне нравились его работы, его подход к театру, его энергия. Всю его методику, уникальный взгляд на классику – всё это вошло в меня, стало частью моего профессионального ДНК. Это был бесценный опыт, который научил меня не бояться экспериментировать, искать новые формы и смыслы.
Потом я начал преподавать. И знаете, когда ты рассказываешь студентам о тонкостях профессии, о её этапах, о том, как рождается спектакль, ты сам начинаешь глубже понимать и осознавать её. Это как будто ты сам проходишь этот путь заново, но уже с высоты накопленного опыта. В этом есть какая-то фундаментальная основа, которая помогает тебе самому оставаться на плаву, даже когда вокруг всё меняется. Какие бы годы ни были сложные – для меня или для страны – они дали мне одно важное понимание: многое зависит от твоих собственных усилий, от тебя лично. Ты сам кузнец своего счастья и своего профессионального пути.
Ваш спектакль «Тихий Дон» по роману Шолохова идёт уже много лет и пользуется успехом. Как вы спрессовали четыре тома романа в трёхчасовой спектакль? Какая идея стала для вас ключевой при создании постановки?
Знаете, у меня не было задачи «прессовать» четыре тома в один спектакль. Я считаю, что все коллеги, кто пытается это сделать, обречены на катастрофу – это просто невозможно. Роман Шолохова – это целый мир, это океан человеческих судеб, страстей, исторических событий. Пытаться уместить всё это в три часа – значит, неизбежно потерять главное. Поэтому я взял за основу не столько сюжет, сколько одну очень пронзительную, всевременную линию. Это эпизод, когда воины возвращаются с фронта в родную станицу, а к одной женщине муж так и не пришел. Она грызёт землю от горя, а вокруг неё плачут дети. И вот эта простая, но такая мощная мысль о женщине, которая несёт на себе весь груз, всю боль, всю ответственность за семью, за будущее, – она стала для меня ключевой. Эта линия — всевременная боль, слишком сильно ударила в сердце, и именно на неё, как на нить, накладывались все остальные действия. Это не столько пересказ романа, сколько попытка уловить его самую суть, его пульс. И, к моему счастью, эта постановка идёт уже 11-й год с огромным успехом. Всегда полный зал – это, конечно, очень приятно и вдохновляет.
В театре нет черновиков — каждый спектакль играется «набело». Как вы готовите актёров к такому уровню ответственности? Есть ли какие-то особые приёмы репетиционного процесса?
Меня просто правильно учили. Мой чудесный мастер, передал мне одну очень важную фразу: «К профессии надо относиться серьёзно, а к тому, что делаешь, – с большой иронией». Я стараюсь этого принципа придерживаться. Ирония помогает не зацикливаться на себе, не воспринимать всё слишком трагично, а видеть процесс как игру, как исследование. Результат, конечно, важен, но для меня гораздо важнее сам процесс. Главное, чтобы актёр проживал каждую минуту на сцене, чтобы он был в поиске, в открытии. О профессии надо знать больше, чем кажется на первый взгляд. Читать, изучать, выискивать то, что ты ещё не делал, то, что тебя самого может удивить.
И ещё один важный момент: на артисте не должно лежать ответственности за весь спектакль. Это моя творческая позиция. Для меня есть только автор и его замысел. Сам себе я не интересен как режиссёр, если я не могу помочь автору раскрыться, если я не могу создать пространство, где его история оживёт. Актёр – это проводник, это инструмент, который помогает этой истории дойти до зрителя. И моя задача – сделать так, чтобы этот инструмент звучал максимально чисто и выразительно.
Как вы работаете с актёрами? Вы говорили, что важно «выращивать талант», а не выделять любимчиков. Как удаётся сохранять баланс в творческом коллективе?
Важно давать каждому человеку возможность развиваться, раскрываться. Это, на мой взгляд, и есть главная задача творческого руководителя. В творчестве, как и в жизни, нет двух одинаковых людей. Один артист может блестяще сыграть одну роль, а другой – другую, и это совершенно нормально. Мне интересно наблюдать за этим процессом, за тем, как каждый артист находит свой путь к персонажу, как он его проживает. Нет никакого смысла выделять кого-то одного, потому что каждый человек в труппе – это уникальная частица общего механизма. Моя задача – создать такую атмосферу, где каждый чувствует себя нужным, где каждый может рискнуть, попробовать что-то новое, не боясь осуждения. Я стараюсь не давать готовых решений, а подталкивать артистов к собственным открытиям. Мы вместе ищем, вместе спорим, вместе находим. Это совместный процесс рождения спектакля, где каждый вклад важен. Когда артист сам находит решение, когда он сам «открывает» своего героя, это совсем другое. Это уже не просто исполнение, это проживание. И вот это проживание, эта внутренняя правда – вот что я ищу.
Совсем скоро премьера вашего спектакля «Горе от ума». Что побудило вас обратиться к пьесе, которая уже много лет не сходит со сцен российских театров? Чем ваша постановка отличается от других известных интерпретаций?
Это бессмертное произведение, в нем собраны все известные амплуа. В пьесе заложен, в частности, конфликт личности и общества, конфликт эпохи романтизма, но он прошел и через другие эпохи. Личность всегда будет находиться в противостоянии. В театре мы делаем мюзикл по мотивам этой комедии. Мне это интересно. Это дает возможность по-новому взглянуть на знакомые образы, придать им современное звучание, сохранив при этом глубину и остроту грибоедовского текста.
В чём заключается основная идея вашей постановки? Какой главный посыл вы хотели донести до зрителя через этот спектакль?
Анализируя свою творческую жизнь, я понимаю, что там, где есть одна мысль, я не берусь за работу. Мне интересно работать с материалами, где мыслей много. Я максимально стараюсь их реализовать. Я беру жизнь и смотрю, как она есть. Автор придумывает ситуацию, а я привожу ее в плоскость жизни. История о том, что романтическая мысль о сиюминутности счастья.
«Горе от ума» — комедия в стихах. Как вы решали задачу сохранения стихотворного ритма и при этом добивались живой, естественной игры актёров?
Это процесс, мы еще этого добиваемся. Рифму в стихах ломать нельзя. Я всегда говорю артистам: держите ритм, это очень важно. Стараюсь минимизировать вкрапления текста, чтобы не нарушать гармонию и музыкальность грибоедовского стиха. Это требует от актеров особого мастерства, умения чувствовать ритм и интонацию, чтобы слова звучали естественно, а не как заученный текст.
Кто из героев пьесы оказался для вас самым сложным в постановке? Почему?
Сложностей нет. Сложен сам замысел, задача, как воплотить. Каждый персонаж – это целый мир, со своими мотивами, страстями, противоречиями. Моя задача – помочь актерам раскрыть эти миры, сделать их живыми и убедительными для зрителя.
Что нового вы открыли для себя в процессе работы над «Горем от ума»? Изменилось ли ваше отношение к пьесе после постановки?
Я еще в процессе постановки. Для меня интересен практический анализ с артистами на сцене. Когда внутри разбираешься, обнаруживаешь мотивы. Это как археологическая раскопка души, где каждый жест, каждое слово может открыть новую грань персонажа, новую глубину смысла. Пьеса Грибоедова, как и любой великий текст, обладает бесконечным количеством смыслов, и каждый раз, прикасаясь к ней, ты находишь что-то новое, что-то, что резонирует с твоим собственным опытом и мироощущением.
Если бы вы могли показать этот спектакль кому-то из исторических личностей (например, самому Грибоедову), что бы вы хотели услышать в их отзыве?
Я бы не рискнул показывать Грибоедову. Но если бы я осмелился, я бы хотел услышать, что он увидел в нашей постановке отражение вечных истин, которые он заложил в свое произведение. Что он почувствовал, что его слова, его герои, его эпоха живут и дышат на сцене сегодня, обретая новые краски и звучание. Мне было бы интересно узнать, насколько мы смогли уловить дух его времени и перенести его в наше, сохранив при этом актуальность и остроту его наблюдений за человеческой природой.
Чему, по-вашему, может научиться современный зритель, посмотрев вашу постановку?
Не должен театр ничему учить. Гоголь писал: «Театр – это такая кафедра, с которой можно много сказать добра миру». Но я не согласен с этим высказыванием. Разве нельзя и о зле рассказать? Если театр берет на себя право учить, то он не должен называться театром. Нравоучением надо заниматься в школе, прививая любовь к литературе. Единственный мой посыл: мне бы хотелось, чтобы школьники после просмотра спектакля захотели прочитать оригинал. А те, кто уже читал, захотели бы перечитать. Мне бы хотелось, чтобы люди выносили из театра свет. Свет понимания, свет сопереживания, свет осознания того, что даже в самых сложных жизненных ситуациях есть место для красоты, для любви, для поиска истины. Театр – это не урок, это зеркало, в котором мы видим себя, свои страсти, свои заблуждения, но также и свои возможности к росту и преображению.
Какого зрителя вы считаете «своим»? О каком зрителе мечтает режиссёр Геннадий Шапошников?
Тот, который приходит, и есть мой зритель. Это тот зритель, который понимает, что театр – это не просто зрелище, а живой организм, который рождается в момент встречи с ним, и который нуждается в его внимании, его энергии, его отклике.
Геннадий Шапошников – российский театральный режиссёр, лауреат престижной премии «Золотая маска» 2010 года, он за три десятилетия работы в различных театрах страны поставил около сотни спектаклей, ставших знаковыми событиями в культурной жизни. Помимо активной постановочной деятельности, Геннадий Викторович щедро делится своим опытом и знаниями, являясь доцентом и руководителем актёрско-режиссёрского курса в Театральном институте имени Бориса Щукина. С 2025 года его талант и энергия направлены на развитие Ростовского академического театра драмы имени Максима Горького, где он занимает пост художественного руководителя.
В интервью мы постараемся заглянуть за кулисы его творческого мира, понять, что движет этим выдающимся мастером и какой свет он стремится нести зрителям.
Геннадий Викторович, вы сыграли свою первую роль ещё в детстве. Помните ли вы тот момент, когда поняли, что хотите быть именно режиссёром, а не актёром? Что повлияло на этот выбор?
Ох, это было так давно, что кажется, всё случилось само по себе, как будто так и должно было быть. Я помню, как ещё в детстве, играя на сцене, мне казалось, что я вижу не только свою роль, но и все остальные. Я видел, как взаимодействуют актеры, как движется общая картина, как можно было бы что-то изменить, чтобы это стало ещё выразительнее. Это было не просто желание играть, а стремление к созданию целого мира, к управлению этим миром. Возможно, это и был тот самый первый звоночек, который подсознательно вёл меня к режиссуре. Это ощущение, что ты можешь не просто быть частью истории, а формировать её, придавать ей форму и смысл, оказалось для меня гораздо более важным.
Вы окончили режиссёрский факультет Московского института культуры в 1991 году — в очень непростое для страны время. Как эпоха повлияла на ваше становление как режиссёра?
Эпоха, безусловно, была непростая. Но, знаете, мне кажется, что лёгких времён вообще не бывает. Каждая эпоха ставит свои вызовы, и в этом её прелесть. Советское время, когда я начинал, было очень устойчивым, системным. Структура образования подразумевала, что если ты что-то заканчиваешь, то дальше тебя распределяют, твой путь более-менее предопределён. А когда эта система сломалась, когда рухнули привычные ориентиры, ты вынужден был всё заново строить, прокладывать свой собственный путь. И в этом смысле 90-е были действительно непростыми, но и невероятно поучительными. Я некоторое время работал ассистентом, года два-три, у Романа Виктюка. Это была для меня ещё одна, очень важная школа. Мне нравились его работы, его подход к театру, его энергия. Всю его методику, уникальный взгляд на классику – всё это вошло в меня, стало частью моего профессионального ДНК. Это был бесценный опыт, который научил меня не бояться экспериментировать, искать новые формы и смыслы.
Потом я начал преподавать. И знаете, когда ты рассказываешь студентам о тонкостях профессии, о её этапах, о том, как рождается спектакль, ты сам начинаешь глубже понимать и осознавать её. Это как будто ты сам проходишь этот путь заново, но уже с высоты накопленного опыта. В этом есть какая-то фундаментальная основа, которая помогает тебе самому оставаться на плаву, даже когда вокруг всё меняется. Какие бы годы ни были сложные – для меня или для страны – они дали мне одно важное понимание: многое зависит от твоих собственных усилий, от тебя лично. Ты сам кузнец своего счастья и своего профессионального пути.
Ваш спектакль «Тихий Дон» по роману Шолохова идёт уже много лет и пользуется успехом. Как вы спрессовали четыре тома романа в трёхчасовой спектакль? Какая идея стала для вас ключевой при создании постановки?
Знаете, у меня не было задачи «прессовать» четыре тома в один спектакль. Я считаю, что все коллеги, кто пытается это сделать, обречены на катастрофу – это просто невозможно. Роман Шолохова – это целый мир, это океан человеческих судеб, страстей, исторических событий. Пытаться уместить всё это в три часа – значит, неизбежно потерять главное. Поэтому я взял за основу не столько сюжет, сколько одну очень пронзительную, всевременную линию. Это эпизод, когда воины возвращаются с фронта в родную станицу, а к одной женщине муж так и не пришел. Она грызёт землю от горя, а вокруг неё плачут дети. И вот эта простая, но такая мощная мысль о женщине, которая несёт на себе весь груз, всю боль, всю ответственность за семью, за будущее, – она стала для меня ключевой. Эта линия — всевременная боль, слишком сильно ударила в сердце, и именно на неё, как на нить, накладывались все остальные действия. Это не столько пересказ романа, сколько попытка уловить его самую суть, его пульс. И, к моему счастью, эта постановка идёт уже 11-й год с огромным успехом. Всегда полный зал – это, конечно, очень приятно и вдохновляет.
В театре нет черновиков — каждый спектакль играется «набело». Как вы готовите актёров к такому уровню ответственности? Есть ли какие-то особые приёмы репетиционного процесса?
Меня просто правильно учили. Мой чудесный мастер, передал мне одну очень важную фразу: «К профессии надо относиться серьёзно, а к тому, что делаешь, – с большой иронией». Я стараюсь этого принципа придерживаться. Ирония помогает не зацикливаться на себе, не воспринимать всё слишком трагично, а видеть процесс как игру, как исследование. Результат, конечно, важен, но для меня гораздо важнее сам процесс. Главное, чтобы актёр проживал каждую минуту на сцене, чтобы он был в поиске, в открытии. О профессии надо знать больше, чем кажется на первый взгляд. Читать, изучать, выискивать то, что ты ещё не делал, то, что тебя самого может удивить.
И ещё один важный момент: на артисте не должно лежать ответственности за весь спектакль. Это моя творческая позиция. Для меня есть только автор и его замысел. Сам себе я не интересен как режиссёр, если я не могу помочь автору раскрыться, если я не могу создать пространство, где его история оживёт. Актёр – это проводник, это инструмент, который помогает этой истории дойти до зрителя. И моя задача – сделать так, чтобы этот инструмент звучал максимально чисто и выразительно.
Как вы работаете с актёрами? Вы говорили, что важно «выращивать талант», а не выделять любимчиков. Как удаётся сохранять баланс в творческом коллективе?
Важно давать каждому человеку возможность развиваться, раскрываться. Это, на мой взгляд, и есть главная задача творческого руководителя. В творчестве, как и в жизни, нет двух одинаковых людей. Один артист может блестяще сыграть одну роль, а другой – другую, и это совершенно нормально. Мне интересно наблюдать за этим процессом, за тем, как каждый артист находит свой путь к персонажу, как он его проживает. Нет никакого смысла выделять кого-то одного, потому что каждый человек в труппе – это уникальная частица общего механизма. Моя задача – создать такую атмосферу, где каждый чувствует себя нужным, где каждый может рискнуть, попробовать что-то новое, не боясь осуждения. Я стараюсь не давать готовых решений, а подталкивать артистов к собственным открытиям. Мы вместе ищем, вместе спорим, вместе находим. Это совместный процесс рождения спектакля, где каждый вклад важен. Когда артист сам находит решение, когда он сам «открывает» своего героя, это совсем другое. Это уже не просто исполнение, это проживание. И вот это проживание, эта внутренняя правда – вот что я ищу.
Совсем скоро премьера вашего спектакля «Горе от ума». Что побудило вас обратиться к пьесе, которая уже много лет не сходит со сцен российских театров? Чем ваша постановка отличается от других известных интерпретаций?
Это бессмертное произведение, в нем собраны все известные амплуа. В пьесе заложен, в частности, конфликт личности и общества, конфликт эпохи романтизма, но он прошел и через другие эпохи. Личность всегда будет находиться в противостоянии. В театре мы делаем мюзикл по мотивам этой комедии. Мне это интересно. Это дает возможность по-новому взглянуть на знакомые образы, придать им современное звучание, сохранив при этом глубину и остроту грибоедовского текста.
В чём заключается основная идея вашей постановки? Какой главный посыл вы хотели донести до зрителя через этот спектакль?
Анализируя свою творческую жизнь, я понимаю, что там, где есть одна мысль, я не берусь за работу. Мне интересно работать с материалами, где мыслей много. Я максимально стараюсь их реализовать. Я беру жизнь и смотрю, как она есть. Автор придумывает ситуацию, а я привожу ее в плоскость жизни. История о том, что романтическая мысль о сиюминутности счастья.
«Горе от ума» — комедия в стихах. Как вы решали задачу сохранения стихотворного ритма и при этом добивались живой, естественной игры актёров?
Это процесс, мы еще этого добиваемся. Рифму в стихах ломать нельзя. Я всегда говорю артистам: держите ритм, это очень важно. Стараюсь минимизировать вкрапления текста, чтобы не нарушать гармонию и музыкальность грибоедовского стиха. Это требует от актеров особого мастерства, умения чувствовать ритм и интонацию, чтобы слова звучали естественно, а не как заученный текст.
Кто из героев пьесы оказался для вас самым сложным в постановке? Почему?
Сложностей нет. Сложен сам замысел, задача, как воплотить. Каждый персонаж – это целый мир, со своими мотивами, страстями, противоречиями. Моя задача – помочь актерам раскрыть эти миры, сделать их живыми и убедительными для зрителя.
Что нового вы открыли для себя в процессе работы над «Горем от ума»? Изменилось ли ваше отношение к пьесе после постановки?
Я еще в процессе постановки. Для меня интересен практический анализ с артистами на сцене. Когда внутри разбираешься, обнаруживаешь мотивы. Это как археологическая раскопка души, где каждый жест, каждое слово может открыть новую грань персонажа, новую глубину смысла. Пьеса Грибоедова, как и любой великий текст, обладает бесконечным количеством смыслов, и каждый раз, прикасаясь к ней, ты находишь что-то новое, что-то, что резонирует с твоим собственным опытом и мироощущением.
Если бы вы могли показать этот спектакль кому-то из исторических личностей (например, самому Грибоедову), что бы вы хотели услышать в их отзыве?
Я бы не рискнул показывать Грибоедову. Но если бы я осмелился, я бы хотел услышать, что он увидел в нашей постановке отражение вечных истин, которые он заложил в свое произведение. Что он почувствовал, что его слова, его герои, его эпоха живут и дышат на сцене сегодня, обретая новые краски и звучание. Мне было бы интересно узнать, насколько мы смогли уловить дух его времени и перенести его в наше, сохранив при этом актуальность и остроту его наблюдений за человеческой природой.
Чему, по-вашему, может научиться современный зритель, посмотрев вашу постановку?
Не должен театр ничему учить. Гоголь писал: «Театр – это такая кафедра, с которой можно много сказать добра миру». Но я не согласен с этим высказыванием. Разве нельзя и о зле рассказать? Если театр берет на себя право учить, то он не должен называться театром. Нравоучением надо заниматься в школе, прививая любовь к литературе. Единственный мой посыл: мне бы хотелось, чтобы школьники после просмотра спектакля захотели прочитать оригинал. А те, кто уже читал, захотели бы перечитать. Мне бы хотелось, чтобы люди выносили из театра свет. Свет понимания, свет сопереживания, свет осознания того, что даже в самых сложных жизненных ситуациях есть место для красоты, для любви, для поиска истины. Театр – это не урок, это зеркало, в котором мы видим себя, свои страсти, свои заблуждения, но также и свои возможности к росту и преображению.
Какого зрителя вы считаете «своим»? О каком зрителе мечтает режиссёр Геннадий Шапошников?
Тот, который приходит, и есть мой зритель. Это тот зритель, который понимает, что театр – это не просто зрелище, а живой организм, который рождается в момент встречи с ним, и который нуждается в его внимании, его энергии, его отклике.
